Хип-хоп, рок-н-ролл и драм-н-бейс на злобу дня. Самая яркая и востребованная новая группа последних лет, возглавляемая автором трека про «Мерседес» Баркова рэпером Иваном Алексеевым, в конце мая выпускает второй альбом Александр Горбачев съездил с Алексеевым и его музыкантами в Архангельск и провел с ними день в их московском бункере
Фотографии: Александр Гронский
С заднего сиденья мне виден экран «Макинтоша». На нем — двухоктавная клавиатура и написанное мелким шрифтом название трека: «Mikrovolnovka». Автобус едет из архангельского аэропорта в город, и Иван Алексеев, он же Нойз эмси, сидит в наушниках и сочиняет новую песню. Ровно так же он сидел в самолете, пока музыканты спали, ровно так же он будет сидеть в гримерке, пока будут настраивать инструменты, в ресторане, пока будут нести обед; потому что больше времени у него не будет. У гостиницы Нойза встретят три подростка с гитарами; они же до утра будут кричать под окнами: «Ваня, спокойной ночи!» После концерта Ваня сорок минут будет сидеть на сцене и раздавать автографы — на билетах, на флаерах группы «Би-2», на груди восторженной 15-летней школьницы. За весь день он не откажет никому.
Биография Нойза — даже слишком голливудская success story; у него и имя-то образцовое — Иван Алексеев, как у какого-нибудь героя Твардовского. Он родился в Ярцево — угрюмом местечке в Смоленской области, медленно хиревшем вместе с градообразующим зиловским заводом. «Адски мрачный город. Там было очень много наркотиков. На данный момент оттуда свалила практически вся молодежь, причем многие — на тот свет». Учился на пятерки. Начал слушать музыку — кассеты The Beatles и Nirvana, переписанный у папы дэвид-боуиевский «Earthling». Увлекся. Поступил в музыкальную школу на отделение классической гитары. Переехал с мамой в Белгород. Перешел на брейкбит, джангл и хип-хоп. Собрал первую группу. Приобрел локальную популярность. Закончил школу с золотой медалью. Поехал поступать в Москву.
Алексеев и сейчас выглядит как человек из 90-х. На одной стороне его шапки имеется логотип Run-DMC, на другой — Public Enemy; на каждой руке — по напульснику The Prodigy. В том, что едва ли не самый яркий герой российской музыки конца нулевых полностью завязан на предыдущем десятилетии, есть своя странность — но есть и логика: его слушатели родом оттуда, это они сидели за «Денди» и смотрели «Крепкий орешек» с гнусавым переводом, и это они теперь пляшут на вечеринках под 2Unlimited и песню «Я буду жить». 90-е для Нойза не просто прошлое, но позиция. «Двухтысячные — сытые, жирные годы, но в музыке же ничего нового не происходило. Если не брать в расчет самое начало, когда стал популярен рэпкор и всякий кроссовер и казалось, что сейчас что-то случится. Что на смену-то пришло?» Я пытаюсь возразить, что что-то все-таки происходило, что появился, например, дабстеп, да и вообще — условия изменились. Ваня перебивает. «Подполье — оно есть всегда, но я-то говорю о революции. Вот когда вышел «Nevermind» — и все ох…ли. А потом — «The Fat of the Land», и опять то же самое. В нулевых не было такой пластинки. И в отмазки про то, что альбомы не продаются, все скачивают mp3, я не верю. Фигня. Оттого что информация более доступна, крутой пластинке было бы даже легче взорвать мозги. В 90-х же все равно работало сарафанное радио, люди менялись кассетами — просто не было соцсетей, поэтому все происходило медленнее». И что — такую пластинку запишет он? «Было бы нечестно сказать, что я к этому не стремлюсь. Но мне хочется не тащиться от ревущего стадиона, а дух времени выразить: чтобы потом слушать и понимать, что — ну это был полный пи…дец. Как когда Винни-Пуха спросили, что он любит больше всего, он ответил «мед», потому что не знал, как называется состояние, когда собираешься открыть банку. Вообще, проблема многих музыкантов в том, что они зацикливаются на одном подходе. Я очень люблю Дельфина, но мне кажется, он замкнулся в какой-то луп. Постоянная вот эта депрессивная эмоция его доконала. Музыкально он меняется, но это все дальше от людей. А «Глубину резкости» слушала вся моя школа. И это было нестыдно; то есть по-своему попсово, но в этом был серьезный месседж. И для меня вот это ориентиры — штуки, которые, с одной стороны, сделаны против всех канонов, а с другой — обладают абсолютно мейнстримовым потенциалом. Меня интересуют парадоксы».
В предыдущий раз я был в Архангельске два с половиной года назад как раз с Дельфином. Он играл ровно в том же клубе — и между публикой и темной фигурой на сцене явственно вставала стена отчуждения. С Нойзом иначе. В первом же фристайле он рифмует про поколение, рожденное в 80-е и 90-е, которое не понимают взрослые, «потому что мы говорим на странном языке» — и этот язык у него с залом общий. Он читает под семплированную тему «Секретных материалов», исполняет кавер на «Поговорим о сексе» «Мальчишника», переводит на язык хип-хопа джоан-осборновскую «One of Us», и рефрен гласит: «не сомневайтесь, я действительно один из вас». Публика в тысячу глоток орет в протянутый в зал микрофон фразу «менты ох…ли». По клубу бегают восторженные девочки, юноши в кепках набекрень качают воздетыми руками в такт ритму — этих людей объединяет скорее возраст, чем прическа, одежда или надпись на балахоне.
Поначалу, впрочем, никаких людей не было. «Я когда приехал в Москву, тут же напек десять болванок и пошел по лейблам. Никто не ответил вообще». Медалист Алексеев поступил в РГГУ на факультет информатики. «Мне казалось: ну как, я же сочиняю песни на компьютере, в детстве программы на бейсике писал; наверное, это так же интересно, как и музыка. Оказалось — ни фига». Дальше, собственно, начался этап, который в фабуле искомой success story должен обозначаться как «испытание». Запись на чужих компьютерах в комнатах соседей по общаге. Еженедельное участие в подпольных битвах эмси. Попытки собрать группу. Безденежье. «Я помню, как ощутил дуновение перемен, когда после какого-то выступления на Арбате понял, что можно положить сто рублей на телефон». Шальные подработки. «Я один раз пытался куда-то устроиться, связано это было с кредитными картами. Но уже на собеседовании меня вскрыло: е…ть-копать, и вот этим люди занимаются до пенсии?! Так что единственная работа, которая у меня была, — всякие студенческие халтуры: когда сидишь на складе и собираешь 10 тысяч бритв». Уличные концерты, гастроли по подмосковным клубам. Прогулы, пересдачи, ночные бдения под дешевое пиво и «Роллтон» — все время от переезда в Москву до подписания контракта с Respect Production Ваня жил в общежитии РГГУ, сером 16-этажном здании на юге Москвы; на одном этаже с будущей группой. Первым появился басист. «Впервые о Саше я услышал, когда кто-то из окна стал гроулингом декламировать песню «Ленинграда» «ХХХ» (рефреном коей служит шнуровский крик «побрей п…ду». — Прим. ред.). Потом я встречал его в коридорах в майке с серпом и молотом, бухого в дрищ; каждый раз мы с ним знакомились — и в конце концов решили вместе записаться». Именно в общаге был придуман весь первый альбом Нойза, амбициозно озаглавленный «Greatest Hits, Vol. 1»; собрание дерзких песен про легкие наркотики, негостеприимную Москву и шоу-бизнес. «Мы у Саши в комнате подключались к двум компьютерам: в один — голос и гитара, а в другой шел бас и пердящие барабаны, заранее записанные». А потом Нойз переехал в дешевую комнату на Арбате — и целое лето вокруг выходившей на улицу группы собирались десятки и сотни людей. А потом стал выигрывать конкурсы эмси. А потом подтянулся мейджор-лейбл. А теперь у них выходит «Последний альбом».
«Последний» — в кавычках, конечно. Подразумевается диск, сделанный музыкантами, которые случайно выжили на репетиционной базе после ядерного удара, — одновременно с пластинкой появится книжка барабанщика группы Павла Тетерина, инспирированная, равно как и несколько песен на альбоме, романом Глуховского «Метро 2033». Но не только им — бытие определяет сознание: база, на которой альбом сочинялся, тоже провоцирует на апокалиптические ассоциации. Дверь в советском здании, глядящем на достраивающийся Сити, ведет в катакомбы, построенные на случай воздушной атаки. Рядом со студией — разрушенный авиационный цех. Комната Нойза и его команды — в самом конце бомбоубежища; группа уживается в одном помещении с жестяными резервуарами для воды; в соседней комнате в углу валяется пыльный стенд с надписью «Будь готов к гражданской обороне».
С гражданской обороной у Нойза все в порядке. Второй альбом Noize MC — мощная во всех отношениях вещь, и по части драйва, и по части злободневных заявлений и вечных тем, и по части гарантированных хитов, и по части музыкальной эрудиции; но понятно, что в последние месяцы об Алексееве говорят в связи с песней, которой на пластинке не будет. Записанный за полдня во Владивостоке трек «Мерседес S666» про чиновников с мигалками и конкретно про вице-президента «Лукойла» Баркова, — пожалуй, самая эффективный музыкальный акт гражданского сопротивления в России за последние 10 лет. Нойзу, впрочем, не впервой. Была у него и песня «Наше движение» — ответ на попытку движения «Наши» заказать Алексееву гимн. Во время фестиваля, устроенного производителями коктейля «Ягуар», Нойз пел со сцены «добро пожаловать на героин-фест», уподобляя энергетики тяжелым наркотикам, и шприцем распрыскивал содержимое банок по залу. Но история про ДТП с участием Баркова, в которой погибли родственники близкой подруги Алексеева, — отдельное дело: «Эта пуля гораздо ближе просвистела». Он доволен тем, чего удалось добиться? «Вроде как достучались до Медведева — но непонятно, чего ждать. Вот сейчас пошли акции против мигалок — то есть всковырнулся такой гнойник, из которого поперла общественная ярость. И это должно было произойти, потому что ну невозможно уже дальше хамить. Правда, сейчас уже стандартная формулировка: «Noize MC, рэпер, скандально прославившийся песней про «мерседес». Как будто никто не слышал песню «В рот я е…ал ваш Первый канал».
Разумеется, слышали. Спрос на Нойза понятен; и история его взлета — на самом деле отражение общих симптомов. За последние годы русский рэп превратился едва ли не в самую популярную музыку в стране, встал рядом с шансоном — и даже в каком-то смысле его заменил. «Урбан», который 15 лет назад заклинали Влад Валов и Михей, к концу нулевых стал неотъемлемой частью массовой культуры среднего класса; такой же важной, как боулинг и кальяны. В том, что музыка злых улиц в России превратилась в музыку, звучащую из недорогой иномарки, нет никакого парадокса — потому что тот, кто слушает песни про разборки на районе и пацанские понятия, сам зачастую на этих понятиях рос; а те, кто слушает исповеди офисных рабов и монологи счастливых обладателей новой тачки, сами сидят в офисе и отдают кредит за новую машину.
У Нойза, впрочем, своя теория популярности местного рэпа. «Я вот был недавно в Нью-Йорке — там стагнация, жанр изжил себя. Но у нас же моложе хип-хоп гораздо, и золотая эра только начинается. Мы же отстаем от Америки лет на 15 где-то — ну вот сейчас, считай, 95-й». То есть скоро, говорю, Тупака убьют? «Получается так — через годик где-то. Хотя, может, и нет. Потому что до того Кобейн же должен застрелиться». Пауза. «Вот не знаю — кто сейчас Кобейн».
Нойз, конечно, не Кобейн: слишком двужильный, слишком смешной. И не Тупак. И не Цой. И даже не Шнуров. Во времена, когда потребность в больших личностях как будто бы иссякла, он потому и становится героем, что им не является. Свою внешность он в одной из песенок определяет как «гондон с небритым злобным е…лом», и поверьте, его непросто снять на обложку журнала. В нем есть цоевская прямота — но нет мессианства. В нем есть кобейновский надрыв — но нет обреченного вельтшмерца. В нем есть шнуровское наплевательское отношение к табу — но нет показного артистизма: Алексеев ругается матом совершенно будничным образом. Его музыка сочетает энергетику рейвов 90-х и правдорубскую честность русского рока — и при этом напрочь лишена пафоса. Если Нойз на кого и похож, то на самом деле на Майка. Он как зеркало. Он свой в доску. Он говорит на языке миллионов, он пишет песни про мобильники, пьянки, вечеринки и разбитое сердце, он почти ни к чему не относится до конца серьезно — но он готов разорвать любого, кто будет мешать ему жить. Бунт Нойза — это и правда повод задуматься тем, против кого он направлен, потому что это бунт, лишенный идеологии. Бунт обывателя, которому «невозможно уже дальше хамить». Когда спрашиваешь его про амбиции и финансы, Нойз отвечает: «Я зарабатываю нормально, но при этом х…ячу, как папа Карло. И если говорить про планы… «Олимпийский» не «Олимпийский», но, надеюсь, через годик квартира в Москве у меня будет».
Не сомневайтесь — он действительно один из вас.