Фильм Балабанова про наивного кочегара, сжигающего в топке людей, заканчивает сниматься в Кронштадте. Лидия Маслова и фотограф Алексей Кузьмичев провели два дня на площадке
В старой части города, за воротами с табличкой «42-я мореходная школа ВМФ», в кирпичном здании с надписью «Паросиловой комплекс» снимается большая часть «Кочегара». На первом этаже живет и работает собственно кочегар, на втором люди культурно отдыхают, для этого рядом с паровыми котлами установили несколько столов с зеленым сукном, а вокруг них — списанные с какого-нибудь отлетавшего свое Ту-134 самолетные кресла. Зайдя в это полуказино-полукочегарку, я встаю за барную стойку из ДСП, которая сейчас не в кадре. Под стойкой лежит пачка бутафорских долларов с надписью «United States of Khottabych» (валютные активы, оставшиеся в кинокомпании СТВ от фильма «Хоттабыч»), внизу стоят клеенчатые клетчатые сумки с бутылками холодного чая, изображающего коньяк.
Псевдоконьяк, неправильно растекающийся по стенкам бокала, критикуют сидящие по ту сторону стойки солидные мужчины-статисты и человек в белом свитере под кожаной курткой и с большим лицом — это бандит Бизон, актер Юрий Матвеев. Режиссер с оператором обсуждают, как снимать эпизод, в котором Бизон неожиданно обыгрывает Федора Алексеевича в очко. Кто-то предлагает: «Вот на этой реплике должен появиться Гоша с деньгами и картами». «Давайте я буду говорить, кто когда должен появиться», — сердится Балабанов.
Дальше надо понять, как функционирует кочегарка, где герой, афганский ветеран, сжигает трупы «плохих людей», как уверяет его фронтовой друг, а теперь бандит. В прессе уже поползли слухи, что в новом балабановском фильме людей «сжигают живьем», — на самом деле по сюжету сжигают уже убитых, но на съемках в печку запихивают живых, поскольку манекен неубедительно смотрится в роли жмура.
Кочегара играет артист Якутского драмтеатра Михаил Скрябин; в широкополой афганке, тельняшке и ватнике подбрасывает уголь в топку одного из паровых котлов «Тула-3». В стоящую на продавленной кровати антикварную печатную машинку Erika вставлен листок с рассказом, который печатает кочегар, — про русского каторжника, обижавшего якутов, у которых жил. На самом деле рассказ «Хайлах» написан в 1900 году этнографом Серошевским, но контуженному герою кажется, что он это все сам потихоньку сочиняет.
Топка дымит так, что всем членам съемочной группы даже в респираторах становится понятно, почему главный герой, живущий в котельной, постоянно кашляет. Репетируют сцену, когда в печь засовывают девушку в мешке, с ноги которой падает желтая туфля, — жертву (раскосую красавицу с косой до пояса Аиду Тумутову) суют в холодную печку, подсвеченную изнутри. Девушка хоть и хрупкая, в топку пролезает с трудом и застревает на полпути. В печь залезает специальный человек и тащит тело девушки изнутри. «Как к себе домой», — шутит кто-то из съемочной группы. Друг кочегара по Афганистану, бывший сержант (Александр Мосин), садится рядом с кочегаром и объясняет, почему девушку надо было убить: «Это очень плохой человек, воровка, проститутка, а папа ее — депутат, и ничего им не будет». На сидящих на кровати перед печатной машинкой майора и сержанта падает отсвет из топки, где как будто горит «воровка и проститутка», а на самом деле колеблющийся огонь имитируют газом. Друг просит кочегара почитать, что он напечатал на своей машинке за последнее время. Тот читает: «Потом хайлах избил Хабджия и изнасиловал Кермес». «Ты же говорил, что она Евмения», — спрашивает сержант. «Кермес — ее якутское имя, — безучастно отвечает майор и выпроваживает гостя. — Извини, Миша, мне работать надо».
Пока ассистенты ищут доски, чтобы укрепить проваливающуюся кровать кочегара, усталый Балабанов объявляет перерыв на обед. Я иду есть грибной суп с перловкой и говядину с гречей. Наглотавшийся CO2 оператор Симонов, хлебая суп, рассказывает, что три недели съемок дались ему непросто: «Я один раз после такой смены приехал в город в двенадцать ночи, а мне в магазине виски не продают. Говорят, только до двадцати трех. Перешел через дорогу и купил в аптеке двухлитровый бальзам Биттнера». Актриса Тумутова в резиновых ботах 45-го размера и сдвинутом на лоб респираторе, бродит по площадке и кокетливо говорит в телефон: «Ну все, котик, я тебя целую. Хожу тут вся грязная, как уродина, — меня в печку засовывали, и не просто в печку, а еще и с мешком на голове». На втором этаже, где раньше играли в карты, двое мужчин прилаживают к руке третьего трубочку с искусственной кровью. На этикетке написано «Кровь универсальная», и пахнет она земляничным мылом, но по цвету не удовлетворяет оператора, да и течет из-под манжета белоснежной рубашки как-то маловыразительно.
Снимается еще один дубль разговора кочегара с сержантом на кровати. «Давайте талантливо сделаем», — по-хорошему просит Балабанов. Но больше усилий уходит даже не на диалог, а на простую сцену, в которой кочегар открывает тушенку штык-ножом и молча ест. «Тихонько поехали… — шепчет Балабанов оператору и вдруг не выдерживает: — Я сказал тихонько! Тихонько — это значит тихонько». Балабанов никогда не орет по-настоящему — просто он обычно говорит очень тихо, и чтобы произвести воспитательный эффект, ему достаточно включить обычную человеческую громкость. Впрочем, иногда и это не действует. «Вадик, если ты козел, скажи да, если нет — скажи нет. Два слова, — задушевным тоном шепчет режиссер в рацию в перерыве между дублями, а еще через пару минут хладнокровно резюмирует: — Я так понял, что ты козел. Все, пока». Я подхожу к звукорежиссеру: «А кто этот Вадик?» «Чем подслушивать личные разговоры, лучше бы написали о том, что городская администрация сосульки с крыш не убирает и какое уродство построили на углу Невского и Восстания. Вот о чем должен писать хороший журналист», — отвечает звукорежиссер. Пристыженная, я иду смотреть, как в топку кочегарки подбрасывают новый человеческий материал.
