Эрнст: Ну вот как раз мы начали про экономику кризиса. Потом мы слышим вариант — черт с этими деньгами, пусть люди делают хорошие фильмы, а откуда деньги берутся, пусть знает ушастый дядя Уолт. Кому предлагается быть ушастым дядей в российском варианте?

Волобуев: Не знаю, мне кажется, у вас хорошие шансы.

Эрнст: Боюсь, что я другой герой этого мультипликатора.

Сапрыкин: Я теряюсь в догадках.

Эрнст: Кино должно давать возможность для интерпретации.

Волобуев: Но это же деньги налогоплательщиков — почему-то не жалко. Вайнштейну я не дрогнув отдал бы.

Эрнст: Вот хочется сказать — посмотрите на меня. Первый канал не получает государственных денег и не получал никогда, это очень важный момент. Почти никто об этом не знает, хотя я это с упорством, достойным лучшего применения, постоянно повторяю. Во-вторых, ни один фильм нашей команды не был сделан за государственные средства. Это была также моя принципиальная позиция. Я при всем при том отвечаю за себя, и мы смотрим на перспективу рынка, во всяком случае, через призму моего опыта. Разве не так?

Сапрыкин: Смотрите, а нет ли у нас на самом деле этого нового Голливуда, просто мы его не замечаем? Есть же блистательное поколение тридцатилетних людей, все эти фамилии прекрасно известны...

Волобуев: Юра, их трое...

Эрнст: Огласите список!

Сапрыкин: Хлебников, Попогребский, Буслов, Серебренников, Игорь Волошин...

Эрнст: Хорошо вы, Юра, захватили.

Сапрыкин: Может быть, они как-то трагически не встретились с мейнстримом. Причем непонятно, чья это вина.

Волобуев: Буслов уже встретился с мейнстримом...

Сапрыкин: И попрощался сразу.

Волобуев: Ну а что, как это называется, на ТНТ идет? «Наша Russia», да? Вот это вот встреча автора с мейнстримом, объятия и поцелуи. Все. Их просто очень мало. Их мало, они не грызут друг другу поджилки, они не толкаются локтями, но, к сожалению, процесс толкания локтями... Видимо, как бы это ни было противно, для существования мейнстрима должна стоять очередь из Бусловых, а не один.

Эрнст: Не хватает таблички вашим сотрудникам «Группа Баадер-Майнхоф».

Сапрыкин: Да, мы как-то не позаботились о продакшне.

Волобуев: У меня на рабочем месте портрет висит...

Сапрыкин: На самом деле проблема же в том, что нового Голливуда нет не только здесь, но и в Голливуде. Как раз после возвращения Романа с Каннского фестиваля мы обсуждали вопрос, что все люди, задающие кинематографическую моду, все те, у кого мейнстрим может брать новые приемы, новый киноязык, — все они как-то резко... Как бы это правильно сказать, какой глагол, Роман, применить?

Волобуев: Они сошли с ума.

Эрнст: Они устали просто. Вот лаборатория бога. Проблема в том, что те художники, которых мы только что назвали великими, они являются медиаторами. Они — идеальная трубочка для трансляции. Большинство из них сами не понимают, чего они делают. Вы знаете, если я вижу чрезвычайно образованного, начитанного и, главное, насмотренного режиссера, который очень хорошо все рассказывает, используя аллюзии, значит, будет полная бессмысленная и бесчувственная ерунда. А эти вышеупомянутые люди — они являются идеальными трансляторами. Они слушают голоса, которые они излагают в доступной форме. Получается часто гениально. Но проблема в том, что Господь беседует через художника, когда ему хочется, а не когда художнику хочется поехать на Каннский фестиваль.

Волобуев: Эта проблема гораздо более печальная, видимо, эти вертушки — пять, которые там стояли, с прямой связью, их как-то обрезали сразу практически всем. И эта проблема гораздо более серьезная, чем то, что денег где-то не хватает...

Эрнст: Да, я абсолютно с вами согласен. Проблема и в русском, и в американском кино нынешнего момента — это чрезвычайный творческий кризис. Кризис идейный. Такое обилие экранизаций паралитературы за последние 10 лет... Я всегда являлся одним из самых сумасшедших собирателей комиксов, но никогда не думал, что комикс является хорошим поводом для фильма. Вот знаете, мои покойные друзья Луцик и Саморядов писали замечательные вещи. Все мы, когда они только появлялись, говорили — это гениально. А потом выяснилось, что они писали выдающиеся литературные произведения в форме сценария. Эта система энергетически была уже закрыта. И поэтому многочисленные попытки извлечь из этого энергию для фильма — они все неуспехом закончились.

Волобуев: Самим-то им почему-то удавалось.

Сапрыкин: Ну типа один раз.

Волобуев: Ну «Окраина»-то — хороший фильм.

Эрнст: Ну во-первых, не самим, к этому моменту только Петя остался, а во-вторых, это не совсем то, что они писали, не совсем те сценарии, которые приводили всех в неистовство. Они обещали быть главной сценарной парой русского кино на ближайшие 20 лет. Литература как повод для кино — она должна быть несовершенной. Нет ни одной по-настоящему равной экранизации ни одной великой книги — потому что все, эта система закрыта, человек в книге высказался. А вот хорошая книга, но все-таки недотянутая, может быть поводом для гениального фильма. Американцы в кризисе — это безусловно. Да, конечно, всегда есть отдельные прорывы. Где-то сидел парень, денег было немного, Бог посмотрел и сказал — «Эти надоели, а этот, кажется, ничего». Отдельные фильмы будут появляться вне зависимости от индустрийного процесса и любых других процессов. Мы же говорим о системе. Американское кино на протяжении 10 лет дает сбой. Русское кино, которое 5 лет пытались воскресить, дало серьезный сбой. Мы обсуждаем, как сделать так, чтобы этого сбоя не было. Да, я надеюсь, сейчас будет появляться достаточное количество русских фильмов, довольно простых с точки зрения производства, но на которых можно проявить две выдающиеся вещи — потрясающую драматургическую идею, и наконец дать возможность реализоваться неплохим актерам, которых у нас есть... не скажу, что много. Это вечное восхищение — да у нас актеры! — у нас вахтеров много, а актеров хороших у нас мало. При всем при том я говорю о тенденции — кино будет продолжать сниматься безусловно, оно будет не таким пафосным и жирным, может быть, это и хорошо. Главное, чтобы это не было такое альпийское нищенство. Развивайте тему-то!

Сапрыкин: Оптимистическая нота чрезвычайно. Людей нет, денег нет, талантов нет, Бог устал нас любить...

Эрнст: Но все будет хорошо. Кстати, это тоже значительная часть русской ментальности.

Сапрыкин: А что индустрия-то будет делать?

Волобуев: Покается.

Эрнст: Индустрия, кстати, никогда не имела никакого отношения к Богу, это точно.

Сапрыкин: Когда отворачивается Бог, страшно начинают переть технологии. Вот Кэмерон носится со своим 3D, что еще бывает?

Волобуев: У него уже какое-то 4D, по-моему.

Эрнст: Я думаю, что он уже боится выпустить после такого перерыва фильм, что он будет на 7D тянуть. И переносить релизы.

Волобуев: Нет, ну с Кэмероном абсолютно понятно, что никогда его не покажут, они скажут, что у них либо жесткий диск стерт, либо что нужно всем людям глаза переделать...

Эрнст: Представляете, как страшно человеку, который уже больше 10 лет назад вышел и сказал, что он король мира, возвращаться с фильмом, который должен быть круче того, из-за которого он сделался королем мира, как он сам себя назвал. Но такого фильма нет. Тут элементарный, из учебника психологический эффект, когда говорят — сейчас войдет самая красивая девушка в городе, какая бы ни вошла — уже будет не такая красивая, очевидно. Всем заранее не понравится, гарантирую, новый Кэмерон. Все, что люди увидят, даже если это будет страшно круто, это все не то.

Сапрыкин: Мне на самом деле интересна, пожалуй, единственная вещь в нашем разговоре, и это не 3D. Мне интересно то, почему при всем недостатке талантов, при всем недостатке денег, того, сего, пятого, десятого — почему в русском кино за последние 10 лет практически никому не удалось снять кино собственно про то, что происходит в России. Почему за редким исключением — боюсь, это будет выглядеть грубой лестью, но «Дозоры», по-моему, являются одним из таких исключений, — почему, когда ты смотришь на экран, ты не узнаешь страну, в которой ты живешь.

Эрнст: Честно говоря, не люблю научную фантастику, Sci-Fi — не мой жанр, мы снимали реалистическую картину про родину в этот момент. Я, честно, точно ничего другого не делал.

Сапрыкин: Вот с этим-то что делать? Это, казалось бы, просто: просто посмотреть по сторонам и понять, как это можно показать. Никто даже не пытается этого делать. Рома?

Волобуев: Я сказал, покаяться надо всем.

Эрнст: В чем вопрос-то? Почему никто не снимает? На самом деле процесс пошел только несколько лет назад. Чтобы появилось достаточное количество фильмов, и они начали проговаривать какие-то важные вещи, потому что те, которые не проговаривают то, что нужно зрителям, умрут -для этого должен быть процесс.

Сапрыкин: Может быть, зрителям просто не нужно, чтобы с ними на языке кино говорили про их собственную жизнь?

Эрнст: Нет, зрители в любой стране и в любое время хотят смотреть про себя. Просто никто достаточно внятно, попадая во время и в настроение зрителя, еще это не сказал. Будут более дешевые фильмы, более простые, соответственно, срок их производства будет короче, вероятность попадания в неушедшие ощущения будет больше. Мне кажется, что вполне возможно, мы можем получить несколько национальных хитов — я говорю даже не про деньги, я говорю про количество посмотревших. Вот именно за счет того, что возникшая кризисная технология даст возможность чаще попадать в болевую точку. Потому что если срок производства 2-3 года — тут уже надо быть абсолютным футуристом. А я в самом начале сказал, что предсказать будущее невозможно, его можно только создать.

Сапрыкин: Еще один ответ, который американская индустрия дала на все эти кризисные вызовы времени, — индустрия сказала: хорошо, если не очень все ладится с фильмами, которые идут 2 часа, давайте фильмы будут идти 24 часа, показывать мы их будем по полгода и по телевизору. Резко изменилось качество, смысл, формат телевизионного кино. То есть оно превратилось в настоящее кино, еще более киношное, чем то, которое показывают в кинотеатрах. Драматургически, визуально, актерски сделанное. Почему этого не происходит у нас? Ответ лежит в плоскости денег?

Эрнст: В плоскости людей и технологий. Выдающееся качество отдельных американских сериалов, которые зачастую превышают качество кино, происходит от двух вещей. От того, что есть огромное количество профессионалов, которых на перспективные проекты из киноиндустрии забирает телевидение. У нас такого количества профессионалов не существует. У нас их хватает на три больших фильма — они кончаются, а дальше приходят самоназначенцы. Для того чтобы делать уровень такого производства, либо надо забрать лучших людей — тогда это будет стоить больше, чем кино, либо дождаться конца кризиса, когда опять индустрия возродится, и эти люди будут стоить больше, чем остальные, но не так драматично, чтобы сериал стоил гораздо больше, чем фильм.

Сапрыкин: Если главная проблема лежит в плоскости человеческого материала, что индустрия делает, чтобы этих людей создать? Может быть, нужно взять штурмом ВГИК? Как бороться с недостатком талантов, где искать таланты?

Эрнст: Проблема в том, что в большинстве кинематографических профессий основные технические приемы можно получить за полгода интенсивной работы с лучшей командой и почитыванием книжек. Все остальное зависит от того, насколько ты можешь дальше развиваться, насколько ты соответствуешь этой деятельности. Собирать опять огромное количество людей — мы сейчас попробовали. Мы набрали для канала студию документалистов во ВГИКе. Сейчас мы сделали совместно со Вторым каналом телефакультет в МГУ, про телефакультет не скажу, они только сдают второй семестр... Мне кажется, что все-таки если отобрал 300 человек — из 300 отобранных все равно будут только трое, которые нужны. Легче взять 20, поместить в группу и пусть они работают. Останутся те же трое, но гораздо более эффективно, быстрее, и ты будешь их знать хорошо. Просто знать, на что они годятся. Мы, к сожалению, не можем позволить сейчас полный 4-5-летний цикл — ждать, пока эти люди придут. Все, кто будет изменять современное русское кино в ближайшие 10 лет, — это те, кто прорвутся сами.

Сапрыкин: Слово «дискуссия» в контексте «Афиши» ассоциируется в последнее время с вопросом, надо ли показывать «Россию-88». Я позволю себе переформулировать немного этот вопрос — кино способно принести зло в этот мир? Кино способно нанести людям вред? Надо ли показывать «Россию-88»?

Волобуев: Да-да-нет-да. Нет, ее уже нет смысла показывать...

Эрнст: Вы были молоды для этого голосования, мне кажется.

Волобуев: Это кино можно не показывать, потому что его продают во всех электричках.

Эрнст: С «Россией-88» проблемы нет, а ответ на философский вопрос — может кино нанести вред или принести пользу — конечно, да. Иначе мы бы им не занимались.

Сапрыкин: Пожалуйста, вопросы.

(голос из зала): У себя на канале вы любое хорошее новое российское кино загоняете в гетто ночного показа. Притом что это фильмы абсолютно мейнстримовского настроения — «Русалка», «Простые вещи», «Плюс один», — которые шли бы в прайм-тайм и были посмотрены миллионами людей с большим удовольствием...

Эрнст: Извините, пожалуйста, я вам отвечу. Вы чем занимаетесь в жизни?

(голос из зала): Журналистикой.

Эрнст: Так вот, знаете, у нас все с детства смотрят телевизор, и поэтому уверены, что понимают про телевидение все. Я лично придумал эту историю с «Закрытым показом» — и это дало шанс фильмам, у которых на данный момент и рейтинг, и доля при любой постановке — и в восемь вечера, и в 21.30 — были бы зеро. Зеро. А то, что это вложено внутрь дискуссии, — есть классическая история. Значительная часть телевизионной аудитории начинает смотреть какой-то фильм. Не мейнстримовский. Не совсем понимает. Жена говорит: «Юр, че это? Это про что?» И Юра, потея так, не знает, что ответить. А когда Юра и Маня знают, что в конце выйдет Гордон, будет сидеть группа и начнется обсуждение, и Маня спокойно вместе с Юрой узнают, про что там было... Это единственная возможность показывать эти фильмы, и единственный канал, который показывает русский немейнстримовский продукт регулярно — это Первый канал. И позвольте, я буду судить, в какой позиции будет собирать рейтинг на телевидении или нет. Потому что вы про это ничего не знаете. Это особенное специфическое профессиональное знание. Так вот, я сделал так, чтобы это собирало максимально возможные на телевидении цифры.

(голос из зала): С чем связан глобальный кризис идей — постмодернизм, тяжело ЛСД купить?

Эрнст: Вы знаете, под воздействием ЛСД я не помню хороших кинематографических идей. Музыкальные и изобразительные были. А кинематографические...

(голос из зала): А «2001 год: Космическая одиссея»?

Эрнст: Кубрик все-таки на другом торчал.

(голос из зала): Ок. Так с чем все-таки связан кризис?

Эрнст: Кризис — это вещь объективная. С чем связан экономический кризис? Накопились ошибки и проблемы. В том числе и в развитии литературы и драматургии. И все выговорено, а те, кто за счет своей личной энергетики в состоянии преодолеть, — либо уже родились, но не подросли, либо еще совсем в детском саду.

(голос из зала): В кино, в отличие от музыки, можно делать продакт-плейсмент. Поэтому она может выразиться, но при этом это, конечно, манифест. Можно ли представить себе через 10 лет полнометражный рекламный ролик?

Эрнст: Во-первых, эффективность продакт-плейсмента в кино преувеличена. А во-вторых, думаю, что реклама сейчас сокращается на основных каналах. В кино точно не останется в ближайшие годы рекламы. Поэтому это не способ выживания отечественного кино.

(голос из зала): Вы говорите, что вы занимаетесь этой профессией уже 20 лет, вы знаете, что такое рейтинг, и показываете людям то, что они хотят увидеть. Вам не кажется, что это замкнутый круг? Большинство молодых людей не смотрят телевизор, потому что там показывается мусор. А вы показываете мусор, потому что его хотят смотреть. А потом говорите — почему в России нет талантов? Мне кажется, что вы формируете среду, которая не рождает талантов.

Эрнст: Я не говорил — я знаю, где лучше рейтинг, я сказал, что знаю, где поставить артхаусные фильмы для того, чтобы они собрали максимальную аудиторию. А вы в данном случае несколько под свой вопрос это подкорректировали. Для того чтобы оставаться взаимно корректными, надо корректно друг друга цитировать. Я когда слушаю либеральную дискуссию, мне хочется сказать: ребята, вы же не либералы, вы же большевики, просто с другим знаком. Потому что если вы либералы, то система доказательства — она должна быть другая, демократичная. И толерантность должна быть другая. А вы просто большевички. Только без маузера. Кстати, очень для нашей критики свойственно — вот вышел Рома из тумана, вынул ножик и... Но он должен точно знать, что если он и режиссер А., которого он уделал как бог черепаху, встречаются на Московском кинофестивале, то режиссер А. имеет право на сатисфакцию. Он конкретно подходит к Роману Волобуеву и в емкой метафоричной форме реализует свое отношение — рецензирует его рецензию.

Волобуев: Вы знаете, я все жду.

Эрнст: Могу сказать честно, мы на «Короля ринга» Романа приглашали. Но он как-то... До него, видимо, не дозвонились.

Волобуев: Послушайте, я у вас полгода тренировался — ни один режиссер не согласился.

Эрнст: Значит, еще будет бой Романа с режиссером, нам предстоит его увидеть. Я хочу сказать по поводу вашего вопроса — знаете, кто является финальным определителем, что хорошо, что плохо? Я понимаю, что часть аудитории радостно зааплодировала по поводу того, что мы плодим каких-то уродов. Знаете, давайте честно. Других людей называть уродами — это тоже не очень-то вещь демократичная. Надо быть толерантнее, это раз. Во-вторых, телевизор не является учителем. Я никогда не полагал, что телевидение должно выступать в роли учителя. Телевидение должно информировать людей, развлекать и делать это так, чтобы разные аудитории... Вот мы на канале делаем это по слотам. Мы понимаем, что в дневное время и в ранневечернее это смотрят в основном пожилые женщины, у которых свой уровень толерантности и свой круг интересов. Если в этот момент мы будем показывать Ника Парка — ну, это довольно странно. Потому что бабушки, может быть, и посмеются, но недолго. И поэтому, получая ежедневный по трем системам исследований аудитории портрет аудитории — люди какого возраста, социального положения, пола смотрят какие продукты в разное время, — мы стараемся строить сетку. Знаете, вот это ощущение... Вот вы сказали, большую часть того, что мы показываем — это для дураков. Вы считаете, что эти люди дураки? А я не считаю.

(голос из зала): Вы делаете их дураками.

Эрнст: Каким образом?

(голос из зала): Тем, что вы показываете. Люди перестают мыслить.

Эрнст: Давайте мы будем конкретными. Приведите пример программ, которые делают людей дураками. Вот эти рассуждения на общую тему — вы делаете дураками — это большевизм чистой воды. Это не демократия и не либерализм. Это так — у меня в принципе болит почка, но я хочу вам сказать, что вы козел. Понимаете?

Волобуев: Давайте я закончу. Вспомнил к разговору про то, что люди должны не идти на поводу, а формировать. Есть такая немецкая картина — простите, забыл, как называется, про то, как люди, работающие в каком-то рекламном агентстве, взламывают немецкий «Гэллап» и меняют рейтинги так, как им нравится. То есть ставят чудовищный рейтинг Фассбиндеру, опускают какие-то ток-шоу до нулевой отметки. И они таким образом формируют эфир. И у них получается — дикторы читают Шопенгауэра, Фассбиндер идет круглые сутки. Это чудовищное зрелище. Ничего страшнее этого быть просто не может.